Не помнит лиц, не помнит слов,

Лишь мать ушла — и звук шагов.

Втроём они — он, брат, сестра,

Играли в домике с утра.

Ушла ль она рубить дрова,

Иль вдруг устала — прилегла.

Кто ж знает? Он не помнит ничего,

Дыханье стало прерываться у него.

Его уносят. Он молчит.

В палате, где кровать скрипит.

Диагноз — ложный, и укол,

И в вену головы прокол.

Вонзилось остриё, и он застыл.

Исчезла комната, и свет погас.

В руках чужих он тихо плыл,

Оставив тело там, в который раз.

И вновь уходит жизнь из тела.

Мать ангелов уж руки протянула.

Стояли тени в изголовье белом,

И только тишина в нём не уснула.

И мать — не словом, а нутром —

Услышала, что он — не в нём.

Не в дверь вошла, но вихрем став,

Его забрав, к другим метнулася стремглав.

А там, где свет пронзает насквозь плоть,

Чужим зерном нашлась в груди та кроха.

Она росла, как тишины ломоть,

И стала для него — простым горохом.

И кто-то тонким, жестким, как змея,

Достал тот плод, дыханье затая.

И с ним ушла та первая беда,

Но в тишине осталась навсегда.

И две недели — без тепла, без слова.

Лишь белый свет и вновь, и снова.

В грудь возвращался тихий вздох,

Он жил — и в этом был его итог.

У предков берег он застал и в доме печь.

И сев за стол, вкушая под молитвы речь,

Он ел, пока внутри не стало тесно.

И видит тело: «Здесь не всем горохам место».

До той поры — он был и шустр и скор,

Как ветер, что не знает гор.

А после — он затих, и стал иным,

Тягучим, тихим и другими неузрим.

Отец промолвил: «Он не тот, что был вчера.

В нём тишина, которой не было с утра».

В нём появилась грусть иль быль.

Быть может это крепость, а быть может пыль.