Было дело в палате казённой,

Где железом и по́том пропахло,

Сидел мастер у тумбы точёной,

А над ним начальство то́пало.

Не по делу, не за огрехи,

А чтоб силу свою показать,

Чтобы вздрогнул мужик от помехи,

И согнулся, и начал дрожать.

Только мастер смотрел не мигая,

И не слышал он грозных словес.

Видел он, как из тени глухой

Лезут пальцы — до самых небес.

Видит: тело — устало, скукожилось,

Маска — медная, как у царя.

А за маской — бесформенность ро́жится,

На чем свет всех вокруг матеря.

Шепчет мастер себе: «Не обижусь,

Не на кого здесь зло держать.

Только вижу: мужик этот — пища,

А хозяин — иная стать».

Разошлись они врозь в той горнице:

Человек, Маска, Тень — втроём.

Мастер встал и покинул све́тлицу,

И впервые был он — ничьём.

Вышел в поле — там ветер гулял,

Пахло свежей травой и землёй.

Он тогда ещё не́ понимал,

Что найдёт вскорь себя под луной.

После той поры расщепил он тень,

Стал Вологур всё видеть иначе.

Но однажды ночью, в глухой день,

Он услышал — внутри кто-то плачет.

Кто-то рычит, кто-то воет тоскливо,

Кто-то скребётся в груди изнутри.

И понял мастер: внутри — это диво,

Зверинец, о ком говорили цари.

Вышел он в поле, развёл костёр,

Сел и сказал: «Выходите по чести».

Первым вышел — седой и хромой,

Пёс по кличке Обида. Он вечно — не здесь.

Носил в зубах старую кость —

«Мне должны были дать, а не дали».

— Сядь, — говорит Вологур, — и не вой.

Вот тебе будка. Живи. Я — не твой.

Вторым вылез — косматый, в крови,

Волк по прозвищу Гнев. Он всё ищет врага.

Скалится: «Дай я порву, дай я разорву,

Тех, кто предал, кто плюнул в глаза».

— Эй, — молвит мастер, — твоё место — в дивном лесу.

Выходи за околицу, там и рычи.

Там твоя стая, твоя полоса,

А здесь — человек. Ты его не точи.

Третий вышел — тощий, с пустым кошельком,

Лис по прозвищу Жадность до слов,

До похвал, до монет, до тепла за окном.

— Сядь у порога, лис, будь здоров.

Клади кошелёк на крыльцо,

Я дам тебе зеркало — глянь-ка в него,

Увидишь себя со стороны самого.

Четвёртой — змея, что шипела во сне,

Её звали Вина — грызла кости извне:

«Я должна, я должна, я должна искупить,

Или сгинуть, иль всё себе запретить».

— Змея, — он сказал, — есть Остров в пруду.

Там безлюдно, там тихо, там я тебя жду.

Ты будешь жить там, на ветке сухой,

И я буду видеть тебя — но с другой стороной.

Когда всех расселил, кто был в нём,

Он остался один, но не пустым, а своим.

И понял: не надо убить и изгнать,

Надо каждому — Дом, и смотреть, как он спит.

Зоопарк — не про зло, не про тьму,

Это — кладовая того,

Что есть в каждом из нас самому,

Чтоб мы не сливались с ним, а видели, кто.

Жил Вологур — ни богат, ни убог,

Но деньги текли сквозь него, как песок.

То придут — он рад, то уйдут — он зол,

И кружил он, как лист, средь денежных зол.

И однажды во сне, или наяву,

Он увидел Башню, что в небе плывёт.

Кирпич к кирпичу, а внутри — пустота,

И вода в ней звенит, как простая мечта.

Подошёл он к той Башне и вопросил: «Кто Хозяин?»

Из окошка взглянул Счетовод,

Без усмешки, без гнева, с пером в руке,

И сказал: «Ты не стой, поднимись к воде».

И поднялся Вологур по ступеням крутым,

Видит — в башне прозрачно и пусто, как дым.

А посредине — желоб, как лоток,

И вода течёт в нём — не шире трёх строк.

Счетовод говорит: «Вот доходы твои.

Ты не лови их, не рви, не считай по утрам.

Ты лишь смотри, чтоб текли без помех,

Чтоб не стояли застоем, не падали в хлам.

Ты не хозяин денег. Ты — Распределитель.

Ты не раб их. Ты — как русло реки.

Если хочешь — бери, чтобы тратить с умом,

Если нет — не бери. Но смотри: не влеком».

И тогда Вологур снял с души свой замок,

Перестал он бояться — что мало, что много.

Дал он Башне стоять, а деньгам — вволю течь,

И тогда перестало в душе его жечь.

Он понял тогда, в глубине этой тьмы,

Что деньги — не боги, не зло и не дым.

Они — как вода в водонапорной трубе,

Их работа — течь, но не быть на слуху.

С той поры он не копит, не ждёт и не плачет,

Он просто стоит у Башни и видит:

Пришла вода — хорошо,

Ушла — и ушла,

Главное — знание: Башня цела.

Утро вечера мудренее, да не всегда,

Вологур проснулся — в груди вода.

Не живая, не мёртвая, горькая на вкус,

Шепчет: «Ты виноват. Ты — пустой сосуд.

Ты недодал, недолюбил, недоделал, не спас,

Ты упустил момент в сотый раз».

Встал Вологур, вышел за порог,

Видит — к острову ведёт дорог.

По мхам, по болотам, через гиблый лес,

Где туман сочится до самых небес.

Видит — остров среди тишины,

Одинокий, как старая струна.

Переправился мастер через воду-тоску,

Вышел на берег, сел на табуретку-тоску,

Говорит: «Эй, Вина, ты чего приползла?

Ты мне кости прогрызла и душу прожгла.

Вот остров тебе — живи, не тужи,

Только близко ко мне ты не подходи».

И увидел он — Вина из тени вышла,

Не страшна, не зла, а серая, как мышь.

Без лица, без имени, без рук и без ног,

Только знает: «Ты должен», — и молчит, лопушок.

— На, — говорит Вологур, — тебе колокол,

Звони в него, если я позабуду тебя.

А пока — я вижу тебя с берега,

И это — самая лучшая наша с тобою игра.

С тех пор на острове тот голос живёт,

Не грызёт и не точит, не в спину ползёт.

А если вдруг и шепнет — Вологур не дрожит,

Он просто глянет на остров и скажет:

«Ага. Значит, там кто-то сидит».

И пошёл он дальше, с лёгкой душой,

Зная: за морем есть остров чужой.

Там живёт его тень, и он с ней в ладу,

Но не носит её, как котомку, в бреду.

Шёл Вологур берегом моря,

Ветер солёный трепал волоса.

Вдруг видит — в тумане, средь неба и шторма,

Стоит одинокая белая башня — краса.

Не крепость, не дом, не приют моряцкий,

А тонкая свечка уходит в высь.

И на самом верху, на площадке крылатой,

Чайка сидит и глядит вниз.

Крикнул Вологур: «Эй, кто там у власти?

Кто зажигает огонь в этой мгле?»

И спустился к нему Смотритель Маяка —

Спокойный, как небо, с улыбкой во мгле.

— Я здесь, — молвил, — не для того, чтобы славить,

Не для того, чтоб меня кто-то чтил.

Я здесь, чтобы свет этот вдаль направить,

Чтобы корабль дорогу не позабыл.

А Чайка на плече — не награда,

Не признание, не орден, не чин.

Она — просто знак, что мне не надо,

Чтобы кто-то кричал: «Ты — один из мужчин!»

Мне не нужно, чтоб хлопали в ладоши,

Мне не нужно, чтоб ставили в ряд.

Мне нужно, чтоб свет этот был хорош,

А корабли — чтоб домой глядели назад.

Задумался мастер, глядя на башню:

«А ведь и я всё искал похвалы.

Чтоб кто-то сказал: „Ты сильный, ты важный“,

И снял бы с меня все шишки и швы».

А теперь я вижу — признанье не пища,

Не воздух, не кровь, не вода.

Оно — как чайка на плече, что молчит в тишине,

И ей всё равно, куда я иду и когда.

Поклонился Смотрителю мастер,

Снял с себя ленту «Орденов и заслуг».

И сказал: «Отпускаю. Я здесь — не начальник,

И не подчинённый. Я просто — мой друг».

И пошёл он дальше, а в небе горел Маяк,

Не для того, чтоб его замечали,

А для того, чтобы в мире было так:

Кто хочет — увидит, кто нет — не в печали.

Семь дорог прошёл Вологур,

Семь морей переплыл он в ладу,

Звери сыты, Башня стоит,

Остров дышит в свою череду,

Маяк светит, не требуя свеч,

Кажется, всё — под рукой и в плече.

Но однажды ночью, в безлунную тьму,

Он остался один в пустом дому.

Ни зверей, ни Башни, ни Острова нет,

Даже Чайка ушла — не встречает рассвет.

И тогда он услышал: внутри, в глубине,

Кто-то дышит, но не в груди, а во сне.

Кто-то сильный, бесформенный, древний, как ночь,

Кто не просит, не ждёт и не гонит прочь.

И сказал Вологур: «Кто ты? Выходи.

Хватит прятаться в тени моей груди».

И тогда изнутри, из-за всех зеркал,

Вышел Он — и Вологур не дышал.

Не старик, не зверь, не Бог, не бес,

А провал, где кончается весь интерес.

— Здравствуй, — высказал Он, — я — то, что ты звал Пустотой.

Только я не Пустота, я — тот, кто стоит за тобой.

Ты думал, ты — мастер, ты — мысли, ты — плоть,

А я — то пространство, где всё — лишь грязь и золото.

Ты думал, я страх, я — конец, я — дыра,

А я — тишина, что живёт без пера.

Ты думал, меня надо чем-то забить,

А я — это то, что позволило быть.

Без меня нет ни Башни, ни зверей,

Без меня нет ни островов, ни морей.

Я — фон, на котором ты строишь свой дом,

Я — тот, кто не дышит, но дышит во всём.

Вологур помолчал и сказал:

«Значит, я — не ты?»

— Конечно же нет, — был ответ.

— Ты — то, что видит меня. А я — то, где ты живёшь.

Ты — не сумма своих частей. Ты — воздух, в котором они поют.

Теперь ты знаешь. Иди. И не бойся, что ты — пустой.

Ты — дом. А я — тишина в нём.

Мы — соседи. И это — главный закон.

Встал Вологур, вышел на свет,

Всё было тем же — и тем же нет.

Где была пустота — появилась глубина,

И в ней отражалась его тишина.

Он понял: он — не мастер, не муж,

Не отец, не герой, не пастух.

Он — место, где всё происходит само,

И это — его ремесло.

Утром проснулся Вологур — и не тот,

Не мастер, не воин, не тот, кто идёт.

А тот, кто всё видит, но сам не мелькает,

Кто зверей не пасёт, а просто встречает.

Он вышел на двор, а там — не двор,

А сад, где всё дышит без прежних укор.

В углу — Башня, вода в ней звенит,

Сбоку — Зоопарк за оградой стоит,

Остров синеет во глади пруда,

Маяк светит вдаль — как всегда.

И Пустота рядом — как старый сосед,

Не давит, не душит, не просит ответ.

И мастер стоит посередине Всего,

Не держит, не правит — и оттого

Всё дышит легко и течёт, как река,

Без «надо», без «должен», без «будет пока».

И тогда он сказал — не себе, не стене,

А просто пространству, что было в окне:

«Я — не сумма частей. Я — то, что их видит.

Я — сад, где всё есть. И никто не обидит.

Здесь звери — не вра́ги, а жители леса.

Вода — не тревога, а сила прогресса.

Остров — не груз, а земля для покоя.

Маяк — не награда, а свет без героя.

И Пустота — это тихий причал,

Где я отдыхаю от всех своих скал».

С той поры он не строит, не чинит, не борется,

Он просто стоит — и сад сам управляется.

Иногда приходит гость — видит сад за забором,

И просит: «Научи, как быть с этим вздором».

Вологур улыбается: «Смотри, брат, вокруг:

Всё есть в тебе. Ты — не враг, не пастух.

Не убивай, не дави, не ломай,

А просто для каждого выдели рай».

Шли года. Вологур постарел — не лицом,

А тем, что стал тише, светлей, целиком.

К нему приходили — кто с болью, кто с гневом,

Кто с де́ньгами, кто с пустым кошельком.

Он каждому дарил не ответ, а зеркала́,

Где каждый видел свой зоопарк и Маяк.

И люди уходили — с пустыми руками,

Но с чувством: в груди у них что-то не так,

А точнее — так, как должно было быть,

Только они забыли об этом забыть.

Однажды пришёл к нему парень — босой,

С глазами, как небо после грозы.

Сказал: «Дедушка, я слышал про сад,

Где каждый зверь — мой собственный брат.

Научи, как не бояться себя,

Как не рвать душу, любя и губя?»

Вологур посмотрел на парня — и вдруг

Понял: вот он, завершения круг.

Он взял свою книгу — не книгу, а ветер,

Собрал свою душу — не душу, а свет,

И молвил: «Слушай, что я пропел,

Когда в себе самом поселился умело.

Всё, что я знаю — в этих словах.

Ты бери их не в ум, а в нутро, в свой овраг.

Я ухожу. Сад останется здесь.

Ты — следующий. Будешь ты им, как я есть».

И ушёл он в туман — не в могилу, а в свет,

Где нет никого и где есть весь свет.

А парень остался с балладой в руках,

С огнём в груди и с миром в глазах.

И пошёл он по свету — нести этот сказ,

Как Вологур себя переплавил в алмаз.

И СНОВА ВСЁ С НАЧАЛА